Таким образом, термин здесь применен уже вполне логично, дабы подчеркнуть, что знатный татарский царевич не умаляет своей чести, идя в поход с кн. Ряполовским. Возможно, подобная ситуация прежде разъяснялась более пространно. В январе 1493 г. в разряде похода на Литву «велел князь великий быть Воротынским князьям и Одоевским, и Белевским, и князю Михайлу Мезецкому со своими полками, а велел им великий князь быть им подле передового полку великого князя на правой стороне, и на левой, и где похотят. А не похочет князь Дмитрей Воротынской быть с братом своим со князь Семеном Воротынским, и князь Дмитрею быти со своим полком подле болынова полку или где пригоже. А Одоевским и Белевским и Мезецкому где будет пригоже со князем быть в полку, или тут быть, или где похотят». «Место» северским княжатам, недавно перешедшим на московскую службу, еще не определялось, и они пока находились как бы вне системы. Эту формулировку «где похотят».

А.           Е. Пресняков считал удачной иллюстрацией к своему анализу формирования института местничества как компромисса между боярством и княжатами: «Только к концу княжения Ивана III служилые князья появляются все чаще в роли воевод над московскими полками, все еще не смешиваясь с московским боярством»1 Вероятно, ранней формой безместия была и фиксация равного положения – так, двум наместникам в Торжке в 1501/02 г. грамоты приходили от великого князя порознь Если не учитывать безместие в фальшивом разряде похода на Казань 1525/26 г., то настоящее становление безместия как части института местничества следует относить, видимо, к 1530-м гг.