Будучи весьма сведующим и в современной российской историографии, автор придерживается верного взгляда на этот институт, как на один из краеугольных для понимания жизни и социального поведения знати. Поясняя, что в данном случае действующими силами при дворе являлись не лица, а роды и личность не воспринималась в качестве «самодостаточного целого», Берелович объясняет понятие «чести», за которую борется местник, как «коллективный капитал престижа», состоящий из заслуг как живых, так и давно умерших членов родового клана, требовавшего от своих членов умения распорядиться этим общим наследством, которое можно было прирастить только царской службой. Автор полагает, что местничество было выгодно и самодержавию, и высшей аристократии – первое могло регулировать иерархию, вторая – защищать свои привилегии от выскочек. Степень традиционности этих взглядов несколько уменьшает попытка найти некие новые теоретические обоснования. По мысли автора, иерархии на Руси были подвластны буквально все сферы жизни, вплоть до числовых последовательностей географически топографического порядка – крепостей на границе, помещений царского дворца и т.д. Мировосприятие человека, ощущавшего себя частью такой системы и последовательности, давало ему возможность как-то освоить «обширное и пустынное» российское пространство. Таким образом, автор пытается выявить какие-то нетривиальные причины возникновения института местничества, однако за исключением географических масштабов ничего не находит, так что по-прежнему остается непонятным, почему жизнь на огромном, редко заселенном пространстве нуждалась в большем иерархическом упорядочивании, чем жизнь в густонаселенных небольших странах. На наш взгляд, автор недооценивает корпоративный элемент – он полагает, что царь властвовал, причем безраздельно, непосредственно над индивидуумами и что между монархом и подданным не стояла корпорация.