Реакция дьяков Разрядного приказа в 1640 г. на заявление кн. Ф. С. Куракина об   упомянутом указе Ивана IV выглядит несоразмерно раздраженной: «А что ты пишешь к нам в своей отписке про измену князя Андрея Курбсково и про приговор, которые изменяют, что того изменою своею многие места теряют, и тебе было нам Великому государю писать непригоже, прежних великих государей указы и приговоры нам ведомы[далее зачеркнуто «больше твоих вычетов» и знаем далее текст отпуска обрывается зачеркнутыми словами «мы, ково с кем рознять». Приказные судьи, очевидно, пребывали в растерянности – они не хотели признать ни наличие, ни отсутствие столь важного законодательного акта. Точку в «дискуссии» (правда, не выиграв спор) поставил кн. Ф. С. Куракин: он пояснил, что ему «государевы указы ведать было от кого», поскольку его дед, кн. А. П. Куракин, «был в летех стар, и жил все при вашей государской милости, и про ваши государевы указы и приговоры все ведал». Судя по времени упоминания в разрядах, кн. А. П. Куракин во время бегства Курбского был, видимо, уже юношей и мог знать об указе. Приказ на этот раз промолчал. Реальным доказательством существования этого акта стали бы факты его применения, однако предпринятые и А. И. Маркевичем, и М. А. Дьяконовым попытки отыскать их нельзя отнести к успешным7 Кн. А. М. Курбский не оставил в России ни детей, ни близких родственников; бегство М. И. Головина было следствием, а не причиной опалы его рода. Кроме того, ввиду относительности для большинства самого понятия «измена» в обстановке гражданской войны, приложение подобной нормы к людям, пережившим Смуту, было невозможно.