Таким образом, мнение Богоявленского о том, что «дьяки местничали не как дьяки, а их противники ссылались именно на дьячество, которое исключало возможность местничества», справедливо, пожалуй, только в первой части, да и то относительно (так как принцип старшинства и пожалования в чин – именно дьяческий); сама же возможность их местничества сомнению никогда не подвергалась. Более справедливо суждение того же автора, высказанное им чуть ниже, о том, что «правительство не всегда стояло на той точке зрения, что дьяки, как люди неродословные, не могли заводить местнических споров». Точнее, у него вообще не было подобной точки зрения. В чем же состояла причина сравнительной редкости местничеств дьяков по сравнению с иными служилыми группами? Во-первых, выходцы из мелкого дворянства дорожили своими местами в приказах – основном источнике своих доходов, а во-вторых – им было затруднительно считаться службами предков, поскольку служилые люди разных городовых корпораций нечасто пересекались в своих «посылках» и реальной возможностью счета были только места в десятнях и суммы окладов. Местничества высоко продвинувшихся по служебной лестнице бюрократов (В. Я. Щелкалов, С. И. Заборовский, В. В. Брехов, А. И. Козлов, Ф. Ф. Лихачев и др.), а также служивших по дворянскому списку, но преимущественно в приказной системе (И. И. Баклановский, Б. М. Дубровский и др.), тоже играли роль социального регулятора, очерчивая «потолки» их притязаний. Подобные казусы ограничивали пределы возможностей бюрократии, неуклонно просачивавшейся на уровни «чести» чинов государева двора.