Продолжив изучение русской средневековой аристократии прежде всего в русле исследования ее менталитета, она опубликовала ценную монографию о чести и бесчестье в русском обществе XVI-XVII вв., в которой обширную главу посвятила именно местничеству. Говоря о задачах своего исследования, Н. Коллманн выделяет среди них следующие вопросы: «Ограничивало ли местничество самодержавие? Сохраняло ли оно привилегии элиты в противовес амбициям монархов или, наоборот, было феодальным тормозом на пути развития более рациональных принципов государственной службы?»58 Исходя из этих вопросов автор и строит свой историографический обзор, сразу же оговаривая, что ответы на них, дававшиеся историками прошедших эпох, отражали общественное сознание своего времени. Если изложение ею взглядов русских авторов (от М. М. Щербатова до историков конца XX в.) не отличается большой оригинальностью (интересны и, на наш взгляд, справедливы оценки суждений А. Е. Преснякова и С. Б. Веселовского, которые, по мысли автора, отчасти вернулись к пониманию русского общества как патриархального, а местничества – как системы родовых связей, имевших для государства позитивный характер), то взгляды таких видных современных русистов, как Энн М. Клеймола и Роберт Крамми (а также их анализ), представляют значительный интерес. По мнению Э. М. Клеймола, автора ряда работ о внутренней политике и правящих группах России XVI в., в том числе о местничестве в эпоху «боярского правления» и при Борисе Годунове, этот институт являлся как бы безопасным для общей политической стабильности механизмом включения в систему власти новых родов Р Крамми считает, что местничество как явление было связано с переходом Московского государства к новой политической структуре, однако историки явно преувеличивали его значение, поскольку оно стало скорее «психологической компенсацией» аристократии за обязанность пожизненной службы.