Однако во всех случаях мы сталкиваемся с тем, что холодное оружие обладает действенной мистикой, не зависящей от его хозяина.

Со смертью владельца способность оружия свидетельствовать и карать вроде бы не прекращается. Меч живет своей собственной жизнью, быть вложенным в руку владельца — лишь одна из его возможных ипостасей. Отсюда и известный археологически обряд погребения оружия вместе с его хозяином, и ритуал порчи меча при захоронении, который отдельные исследователи, как, например, А. Стальсберг (Норвегия), считают преимущественно скандинавским. Действительно, случаи, когда мечи в погребениях согнуты и сломаны еще в древности, достаточно широко известны в северных регионах Руси, однако контекст этого ритуала не всегда норманнский. Если меч в одном из курганов X в. в Юго-Восточном Приладожье в некрополе Вахрушево действительно может быть связан с культурой северных эмигрантов, то погребение в Залахтовье (XI в., Северо-Восточное Причудье) относится исследователями к финно-угорскому миру.

Явление персонификации и индивидуализации оружия широко наблюдается в европейской традиции. Достаточно вспомнить рыцарские мечи с их собственными именами или с вложенными в них реликвиями, что по смыслу весьма сходно с присвоением оружию имени. Здесь и знаменитая спата Роланда — Дюрандаль, и мечи короля Артура и Карла Великого — Экскалибур и Жуаез, мечи скандинавских саг — Скофтунг, Надур, Кфернбитр, Драгвандиль, Скрап, Легбитр, Фотбитр. Кстати, в Дюрандаль был впаян целый набор христианских реликвий — кровь св. Василия, зуб св. Петра, власы св. Дионисия, частица ризы Пресвятой Богородицы, в рукоять другого меча Роланда был вложен гвоздь от распятия.