Здесь говорится, что Мстислав намеревался «поискать пути и чести» и «за крест к мученикам причтенным быти». Очевидно, что летопись представляет вполне «крестоносную» риторику, сопоставимую с европейской воинской культурой, что отражает понимание князем своей религиозной миссии, начало которой было, очевидно, сознательно приурочено к определенному дню. Возвращение из похода, сопровождавшееся похвалой «всемилостивому Богу и силе Честного Креста», совершилось непосредственно к Пасхе.

Можно говорить об осознанной связи между военными действиями и умонастроением Великого поста. С точки зрения религиозного сознания эпохи, время поста воспринималось как время аскетического подвига и победы на собой, что могло распространяться и на воинский подвиг, и на воинскую победу. В полной мере это относится к войне с язычниками, противостоящими христианской Руси, однако, как мы видели, и войны гражданского характера также могли приходиться на Великий и Рождественский посты, что предполагало дополнительную мотивацию или рефлексию религиозного характера. Очевидно, именно размышления такого рода соотносили время войны и время поста. Несмотря на изначальную соотнесенность понятий христианской литургики и аскетики именно в армейской терминологии, здесь стоит видеть не столько традицию, идущую от эпохи поздней Античности, сколько самостоятельно созданную в молодой христианской культуре парадигму, которая оказалась типологически близкой к ценностям раннего христианства. Стоит отметить, что подобное отношение к воинским действиям отчасти прослеживается и по памятникам канонического права. Так, известный диалог новгородского клирика Саввы и его архиепископа Нифонта (1130—1156) содержит в себе следующую норму: «если человек идет на рать, то он освобождается от епитимьи». Впрочем, бывали и исключения.