В недатированной части Повести временных лет (значит, событие, имеющее характер эпического рассказа, произошло до середины IX в.) содержится эпизод, во многом архетипичный для всей воинской культуры Древней Руси. Впервые в древнейшей летописи здесь упомянут меч. Речь идет о попытке подчинения полян хазарами, которые, напав на славян, категорически потребовали: «Платите нам дань». «Сдумавше же поляне и вдаша от дыма меч (меч как дань, взимаемая от каждой семьи, символизируемой домом с дымящейся печью), и несоша козаре ко князю своему и к старейшинам своим.» Далее следует известный диалог, заключенный мудростью, изреченной хазарскими старейшинами: «Не добра дань, княже! Мы ся доискахом оружием одною стороною, рекше саблями, а сих оружие обоюду остро, рекше меч. Се имут имати дань на нас и на инех странах. Се же сбыться псе: не от своя воли рекоша, но от Божия повеления».

Таким образом, меч является военным и общественно-семейным символом полян — будущей руси, он потенциально противостоит оружию степняков — сабле и побеждает, еще не вступив в бой. Меч в этой истории становится орудием Божьего Промысла, помогающим прозревать будущее: в блеске его клинка хазарский старейшина словно увидел и князя Олега, «сбирающегося отмстить неразумным хазарам», и разгром каганата дружинами князя Сятослава Игоревича в 965 г. Но он есть и нечто большее, своеобразный посредник между Богом и людьми, вынуждающий человека стать устами Бога, возвещающими волю Божию в истории. Летописная строка под пером древнерусского книжника почти дословно воспроизводит контекст предсказания иерусалимского первосвященника Каиафы о спасительном характере крестной смерти Иисуса (Ин. 11:50), в котором содержится мысль, что смерть одного человека лучше, чем гибель всего народа.