Переведенная на язык Евангелия, военная атрибутика у апостола Павла, предельно насыщенная символами и сравнениями, связанными с бытом римских легионеров, заняла важное место в идеологии и сознании раннехристианской общины. Но ее оценка и истоки требуют дополнительного анализа. Наиболее близко к решению этой проблемы подошел, на наш взгляд, Ф. Кардини, однако его объясняющая теория не лишена представлений о раннем христианстве как искусственной кабинетной конструкции и в силу этого не может быть адекватной истории. Согласно его версии, включение воина в позитивный контекст христианской доктрины не просто удачная, хотя и не совсем чистоплотная находка богословов, способствующая воцерковлению варваров, но вполне определенная, внутренняя установка христианской духовности28. Такая «находка» была не оправданием компромисса, а его теоретической основой, приводившей к тому, что христианин, взявший в руки оружие, мог рассматриваться как борец против зла. Естественно, подразумевалось, что жить по христианским законам — значит вести борьбу, в которой главное не победа, а участие.

Первое слабое звено в цепочке построений связано с тем, что воинские образность и сравнения появились в новозаветных посланиях еще до того, как варварская культура бросила вызов Церкви. В то же время, по признанию самого исследователя, первоначально социальная среда христианства не была связана с военной службой, что, казалось бы, не требовало ее романтизации. Однако в церковной литературе почти сразу возник мотив значимости воинского идеала и героизации мученичества, который выгодно соперничал с героизмом легионеров. Были ли для этого какие-либо социокультурные основания или все, вслед Ф. Кардини, стоит списать на остроумность созданном в Новом Завете теологемы?