Считая невозможным напрямую проецировать функцию этих позднесредневековых сосудов на их «морфологических предшественников» IX в., мы, тем не менее, усматриваем в этом сходстве указание на ритуальное использование фризских кувшинов и осознанно-сакрализованное отношение к ним. Включение кувшинов такой конструкции в ритуальную практику эпохи как раз и позволило сохраниться этой форме в церковном быту вплоть до позднего Средневековья, как это не раз имело место в истории христианства. Наиболее яркий пример такого процесса в древнерусской культуре — знаменитые кратиры (литургические чаши на низком поддоне с изящными симметричными ручками) 1130—1140-х гг. из Новгородского Софийского собора, изготовленные руками мастеров Братилы и Косты. Подобно многим евхаристическим чашам в Европе и Византии, они восходят в своей форме к античным кратерам— трапезным сосудам, в которых вино смешивалось с водой перед употреблением на трапезе. Учитывая, что формальная сторона христианской литургии, как это одновременно доказали в начале XX в. И. А. Карабинов и JI. Буйе, также восходит к праздничной трапезе эллинизированных евреев синагоги, выдвинутое предположение обретает дополнительное подтверждение. Евхаристическая практика также предполагает смешение в определенной пропорции вина и воды для евхаристии, что было характерно и для культуры античного застолья. Таким образом, бытовые элементы,

поящие у истоков сакральных обрядов, со временем ригуализируются по мере забвения их первоначальной функции. Совершенно очевидно, что как ритуальная сторона литургии, так и ее материальный контекст оказывается, укоренен в столовой культуре эпохи возникновения христианства.