О возможных связях реформы военной организации Московской Руси XV—XVI вв. на основе поместной системы с принципами организации османской армии исследователи говорили неоднократно, тем более что некоторые из идеологов этой реформы откровенно предлагали московским правителям обратиться к опыту турецких султанов. Но лишь знакомство с арсеналом доспехов и вооружения России XVI в. позволяет обоснованно предположить, что направленность изменений ментальности армейской службы в это время лежала в русле сближения с представлениями о войне, свойственными исламскому миру. Крестоносец начинал отождествляться с воином джихада, а религиозная мотивация войны перешла от мысли о жертвенности к идеологии жертвоприношения.

Именно в эту эпоху в общественном сознании начинает формироваться социальная триада из вельможи, ратного и ратайного, в которой ратный помещик кажется сопоставимым с европейским средневековым рыцарем. Однако такая общественная структура никогда не была определяющей для Московской Руси, а для Древней Руси она была просто невозможной из-за отсутствия мелкого феодального землевладения. Есть и еще одно принципиальное отличие: воин — miles — противопоставлен правителю. Отсюда следуют и существенные различия в их социальной этике, тогда как рыцарская идеология в Европе непосредственно вырастала из ритуализованной функции королевской власти, вследствие чего воинский кодекс чести Средневековья оказался созданным на единой нормативной основе. Рыцарь воспринимался как продолжатель религиозной миссии короля по защите вдов и сирот, а король рассматривался впоследствии как один из рыцарей. Выведение князя и вельможи за скобки «аристократии меча» в Древней Руси препятствовало созданию здесь единого рыцарского кодекса.