Такая реконструкция представляется нам невозможной по целому ряду причин. Представление о знаковости загробного мира было свойственно всем религиозным системам, и восточнославянское язычество не составляло исключения. В этом смысле весь погребальный инвентарь составлял принадлежность не столько посмертного бытия, сколько обряда перехода, предполагавшего некоторые временные затраты на переход из одного мира в другой. Одновременно религиозная концепция «живых мертвецов» должна была предполагать определенного рода общественный пессимизм, концентрированность внимания на себе самом без ориентации на будущее. Такая «апология смерти» плохо вписывается, на наш взгляд, в поступательное развитие древнерусского общества и государства с его жизнеутверждающей культурной доминантой, которая в полной мере проявит себя в XI—XII вв. К тому же концепция «живых мертвецов» не учитывает наличие в погребальном обряде черт, присущих христианской культуре, которые проявляются как в самом обряде ингумации, так и в предметах с христианской символикой. Все это свидетельствует, по нашему мнению, что камерный обряд возникает как обряд христианизируемой древнерусской

знати и в этом смысле представляет начальную форму погребального обряда христианской Руси, которая наследует у него, прежде всего саму форму погребения — ингумацию.

Если крестовидные подвески из листового серебра относятся нами к первому поколению предметов христианского благочестия Древней Руси, то следующее, второе поколение христианских древностей на Руси в X—XI вв. связано с нательными крестами с так называемым «грубым изображением распятого Христа» и отражает новый этап в христианизации восточнославянского общества.