Официально запрещается лишь то, что имеет более или менее широкую практику. Уже в событиях 174 г., когда малоазийские легионы Марка Аврелия включали в себя значительное число христиан, становится, очевидно, что армейская служба является общим местом приложения практических сил членов христианской общины. В условиях общественного и экономического кризиса это было одним из немногих жизнеутверждающих выходов, гарантировавших минимум социальных благ. Все эти запреты отражали стремление некоторой части церковной иерархии и христианских богословов остановить то, что допускалось определенной частью тогдашних христиан и прибрело формы достаточно распространенного явления. От преторианской казармы воинскую риторику и самодисциплину христианской жизни отделяла лишь тонкая грань, созидаемая высотой человеческого духа. При более низкой планке духовной жизни эта грань легко растворялась в нетребовательности массового сознания и существенно облегчала переход из христианской общины в армейское сообщество.

Если в отношении признаваемого за государством «права меча» богословие оставалось неизменным на протяжении всей своей истории, то для преодоления «осадного синдрома» оно изначально располагало предпосылками, направленными на него фаисформацию. Эти изменения происходили в русле перенесения внимания общины с социальным вопросом на метасоциальные. Христианство — это брань, то не по отношению к «плоти и крови», т. е. к современникам, а против «духов злобы» (Еф. 6:12). По мере стирания социальной границы между церковью и империей исчезали и исторические условия для подобной психологии. Оставалась лишь возвышенная по аллегории риторическая форма, которая, при определенных условиях, вновь обретала церковную значимость, прежде всего в силу того, что была освящена авторитетом, как Писания, так и традиции.