Впоследствии, в XI и особенно в XII вв., крест украсит боевые и церемониальные топоры, появится на ножнах и ножах, княжеские шлемы понесут на себе иконы святых воинов и небесных патронов. Даже бытовая посуда — мисы и ложки — подвергнется подобной «христианизации». Параллельно письменные источники расскажут нам о христианском в высоком смысле этого слова отношении к смерти, власти, войне и оружию, тогда существовавшем. Крест на оружии вполне соответствовал смыслу тех немногих слов, которые характеризуют воинскую этику и эстетику Древней Руси.

В эпоху древнерусского христианства меч был подчинен кресту, а не крест был подавлен мечом и поставлен ему на службу, как это произойдет в эпоху Московской Руси. Формальная инерция исторического мышления и его содержательная трансформация сделали возможным такую подмену при сохранении, казалось бы, прежней риторики союза меча и креста. Однако словесная пелена не должна закрывать от нас сути происходивших явлений, которая выявляется, в том числе, благодаря анализу памятников материальной культуры. К тому же и сама риторика стала более византийствующей и помпезной, пелена сгустилась, риторические фигуры, словно заклинающие читателя и слушателя поверить в «христолюбие» «христолюбивого воинства», уже сами по себе должны насторожить нас. Еще ветхозаветные пророки предупреждали: «Твердят: „Мир! Мир!“ — а мира нет».

Именно топосы, связанные с христианским воинством, должны были заполнить пустоту, господствующую в московской казарме, поскольку по-настоящему христианский идеал воина был вытеснен политической конъюнктурой. Церковная фразеология и религиозная активность епископата решительно ставились на службу политике насильственной централизации и откровенного экспансионизма Московского царства. Безразличие к содержанию и было восполнено интересом к словесной форме.