За положительным ответом древнерусским сборником скрывается истинное недоумение средневековых киприков, для которых убийство, совершенное во время рати, было равносильно продолжению жизни и священнослужения. Наоборот, отказ от применения оружия был равнозначен самоубийственной смерти, что влекло за собой естественную невозможность жить и служить. Это вновь свидетельствует о том, что в сознании Древней Руси священник практически не выделялся из остальной массы общинников в том, что касалось жизненно важных вопросов войны и мира. Лишь в Московское время, в связи с выделением священства в замкнутое сословие, запрет на использование оружия стал практически абсолютным. Но это уже новая эпоха.

Закончить очерк о древнерусском духовенстве стоит следующей притчей эпохи Нового времени. Император Петр Великий со своей свитой ехал через лес и повстречал скачущего на лошади священника с ружьем за плечами. Царь возмутился видом вооруженного клирика и спросил: «Как же ты смеешь носить оружие? Ведь коли ты человека убьешь, то ты попом служить не сможешь?» Священник ему на это отвечал: «А коли меня человек убьет, то я не то что попом, а и человеком не буду. А у меня матушка и дети мои, им пить-есть надобно, а кругом лихих людей много». Подивился царь житейской мудрости священника и отпустил его, наградив предварительно. Вот такая притча. Стоит ли видеть в ней рецидивы древнерусского менталитета в Петровскую эпоху?

Основной концепцией нашей работы является признание такой надрегиональной закономерности в развитии христианской культуры, как появление на ее ранних стадиях идеологии «дружины Господней», предшествующей собственно феномену христианского рыцарства. Она выражается в особом самосознании общества и символике его культуры в эпоху христианизации, характеризовавшихся специфическим сочетанием религиозных и милитаристских элементов.