Такие особенности религиозного сознания не были результатом особой теологической конструкции — они естественным образом предшествовали ей и прорастали сквозь нее из жестких условий исторического выживания, в результате чего насилие и получало внешнюю санкцию. Однако речь не шла об оправдании насилия, а только о его дозволении в условиях, когда отказ от него мог привести к утрате национальной и культурной идентичности. Доказывать, но насилие принималось библейским сознанием как меньшее из двух зол и зло вынужденное, а убийство человека, даже не принадлежавшего к соответствующей религиозно-культурной традиции, рассматривалось как грех, — означало ломиться в открытую дверь. В прочем, это не исключало того, что на уровне массового сознания происходила определенная аберрация этой идеи, и внешне разительный контраст между практической этикой Ветхого Завета и учением Евангелия не раз становился предметом споров и недоумений. Понятие «ветхозаветного сознания» становилось синонимом религиозного оправдания жесткости, которое было преодолено лишь в Новом Завете. Не случайно человек, во многом опередивший свое время, епископ готов Ульфила в конце IV века отказался, без ущерба, как ему казалось, для смысла всей религии, переводить Книги Царств из-за ее военных жесткостей, которые могли спровоцировать новый ион некий угар у его и так не очень миролюбивого народа.

этот эпизод наглядно показывает, насколько «библейско-воинская» тема оставалась актуальной дня христианской общины, испытывавшей давление империи, и становилась насущной для варваров, столкнувшихся с этой империей. Впрочем, варвары «оказались в теме» тогда, когда настроения «христианской крепости» ранней общины плавно перетекли в «христианский эллинизм» поздней империи.