Кстати, именно с иным миром связан один из самых ярких «конных» эпизодов древнерусской летописи, где под 1092 г. описывается, как навье разъезжает по Полоцку на конях и избивает полочан. Д. А. Гиппиус убедительно показал, что Древняя Русь каждые сто лет — 1092, 1192, 1292 и т. д. — отмечала приближение даты конца света, приходившейся, согласно средневековым представлениям, на 1492 г. События в Полоцке как раз и были связаны с таким пиком эсхатологических ожиданий. И кони, оседланные навьем, вполне сопоставимы в этом контексте с всадниками Апокалипсиса. Возможно, что именно этот эсхатологический аспект восприятия коня на Руси и тормозил адаптацию его в местной культуре. И в 1096 г., и в 1216 г. русские воины предпочли пешее сражение конному бою, заявив: «Не хочем изомрети на конех, но яко отцы наши бишася пеши». За этим стоит не только уважение к предкам, но и вполне возможные, хотя и вряд ли до конца осознаваемые современниками, страхи именно мифологического характера.

Впрочем, в XII в. древнерусская культура постепенно привыкает к коню как к доброму другу и помощнику, что находит свое отражение и в былинном эпосе, и в волшебных сказках, и в летописных событиях. В 1149 г. князь Андрей Боголюбский организует погребение своего коня, пострадавшего в бою. Параллельно росту культа конной силы происходит возрастание символического значения седла, что повлияло на развитие феодальной иерархии, в которой после 1170 г. появляются специальные седельники. Именно с костяными обкладками налучья седла оказывается, связана основная эстетика конного убранства. Если сюжеты подобных обкладок из Шестовиц под Черниговом (X в.) еще можно отнести к скандинавской мифологии, то орнаментика седла, найденного на Троицком раскопе в Новгороде (XII в.), определенно связана с византийским искусством, опосредовавшим ближневосточные иконографические мотивы.