Добавим, что формирование профессиональной армии христианского государства (а мы считаем некорректным говорить о профессионализме воинов в Древней Руси: мастер своего дела — еще не профессионал, особенно учитывая неотторжимость воинской ипостаси от других сфер жизнедеятельности средневекового человека) в условиях, когда политическим образцом для него становится иноконфессиональная общность, не способствует органичности воинской идеологии ни в эту, ни в последующие эпохи.

К тому же в русской социальной триаде отсутствуют oratores как класс, что ставит их, по сути, в зависимое положение от военно-административного слоя. Оказавшись своеобразным исключением из классической схемы, они были вынуждены не столько выстраивать общество извне, сколько встраиваться в него изнутри. Это привело к тому, что в погоне за социальным авторитетом древнерусское духовенство оказалось в услужении у политической ситуации, будучи изначально вынужденным, обслуживать ее идеологически, а впоследствии и формировать ее в соответствии с заданными культурными архетипами. Это в конце концов привело к большей степени клерикализации Московской Руси по сравнению с теми же «северно-русскими народоправствами», где еще доживали древнерусские традиции, связанные с особой христианской ответственностью воина перед окружающим его обществом. Такая нерасчлененность воинского и клерикального вновь не позволяет говорить о формировании рыцарского сословия в Древней Руси. Если мы и вправе говорить о «рыцарях «Русской Правды», то с большой долей условности, несмотря на многие стадиально схожие моменты в армейской культуре и идеологии Востока и Запада эпохи Средневековья.

Такова в общих чертах, каковыми они нам представляются, история христианского воина и воинской культуры на Руси, увиденная сквозь призму ее оружейного арсенала.