Соотношение воинского и религиозного компонентов в культуре христианской Европы — тема внешне сложная и внутренне противоречивая. Попытки поднять связанные с ней проблемы неоднократно предпринимались в рамках больших монографий по истории Средневековья. Немногочисленность строк, и которые укладывались эти попытки, хорошо соответствует ограниченности набора объясняющих идей. Главный упор всегда делался на эволюцию христианского сознания, «пересаженного» с романской почвы на германскую основу. Становление рыцарской культуры, благословляющей оружие и путь военного решения политических проблем, объяснялось своеобразной «изменой» христианства своим евангельским истокам, его подчинением среде, чуждой в культурном и социальном отношении. При этом самосознание христианства эпохи ранней общины рассматривалось к «не пацифистское и асоциальное по преимуществу. Согласно такому подходу, в результате исторических коллизий Евангелие не выдержало испытания новым общественным устройством с присущей ему социальной иерархией и культом оружия, а адекватный ответ  феодализма» так и не был найден. Дружинный строй военной демократии «приспособил» для своих нужд символику и риторику христианства, способствуя его перерождению. Язычество «контрабандно» проникало в христианство. Вопрос о воздействии новой религии на приобретаемый ею контекст оставался в данном случае без ответа. Историческое взаимодействие превращалось в одностороннее воздействие.

Специальные работы, посвященные поиску истоков средневекового рыцарства и объясняющие «идеологию меча», также оставляют по своем прочтении множество вопросов.