Происходит не только «антикизация» культуры, происходит архаизация богословского видения в Московской Руси, его «обветшание», если иметь в виду Ветхий Завет. Экзегеза начинает обладать избыточным аллегоризмом, совершается непосредственное приложение ветхозаветных лиц и событий к современникам, осуществляется поиск натянутых аналогий с Ветхим Заветом. Все это формирует особое сознание Московской Руси, отличающееся от древнерусского и в том, что касается восприятия Библии и Евангелия. Справедливости ради надо сказать, что библейская образность использовалась в воинской литературе и ранее. Так, в повести об Александре Невском, описывая чудо битвы на Неве, автор говорит, что княжеским полкам на помощь был послан ангел, чтобы сечь шведов как «при Синнахериме Ассирийском, пришедшем на Иерусалим». Точно так же сам князь просит Бога помочь ему, как Тот в древности помог Моисею на Амалика, как Иисусу Навин у Иерихона, как Давиду на Голиафа. Однако здесь еще преобладает сравнительный аспект восприятия ветхозаветного текста, не предполагающий того отождествления исторических персонажей, которое станет характерным для эпохи Московской Руси. Интересно, что такое же восприятие Библии свойственно и протестантскому миросозерцанию эпохи Реформации. Тот же XVI век!

Одновременно в литературе происходит кристаллизация образа «христолюбивого воинства», во многом связанного с Казанской эпопеей и ее отражением в посланиях митрополита Московского Макария (1552) и архиепископа Новгородского Феодосия (1547—1552). Вообще усиление христианской риторики в литературных памятниках начинает набирать силу в XIII в., возможно, в связи с событиями монголо-татарского нашествия.