В стадиально-этапном аспекте они делятся (условно, с достаточно территориально-хронологически подвижными и «прозрачными» гранями) на три частично пересекающихся этапа: отдельных «вождеств» (до середины IX в., местами до середины X в.); «сложных вождеств, с ведущим среди них, но не единственным — „Росией“ (вторая половина IX — вторая половина X в.); «раннего государства» (конец X — XIII в.). Однако от последнего этапа в монографии рассматривается лишь фаза становления (конец X — начало XI в.), которая только и контаминирована с вариантом формы «дружинной государственности», почти полностью совпадающей с правлением Владимира I. Как до, так и после него прослеживаются лишь элементы «дружинной государственности», хотя дружина и была главной (но не единственной) правящей силой (впрочем, и при Владимире, во всяком случае в начале его киевского правления, присутствуют признаки (атрибуты) местного самоуправления — «старцы градские»).

Но замечания, высказанные недавно независимо друг от друга двумя маститыми исследователями с концептуально разными взглядами, заставили автора по-иному взглянуть на степень четкости изложения своей концепции и дать вышеприведенные пояснения.

Что касается взглядов А.В. Майорова на сам феномен «дружинного государства», то, судя по всему, он не сомневается в возможности его существования и характеристических признаках, приведенных им по нашей монографии, однако только для Польши и Чехии. Возможно, это действительно так — в сфере менталитета на Руси (как, впрочем, и в Скандинавии) не было той пропасти между военно-дружинной элитой и простонародьем, как в этих славянских странах, особенно в Польше.