В Польше, несмотря на кажущееся самовластие даже Болеслава Храброго, его власть была реально ограничена советом знати и «рыцарями». Об этом можно судить не только по польским источникам, которые, особенно Винцентия Кадлубка, можно вполне обоснованно заподозрить в симпатиях к «можновладству», но и иностранным (Видукинд Карвейский — о Мешко I, Титмар Мерзебургский — о Болеславе Храбром). Последний все еще являлся для дружины не господином, как для кметеи, а вождем, «первым среди равных» Не только польские хроники, но и русские летописи единодушно отмечают как его личную храбрость, так и полководческие способности, которыми, как известно, ни один из князей «дружинной» Руси, за исключением Святослава, не обладал. Владимир «брал» только щедростью к своим воеводам, сила Ярослава заключалась в его политических способностях, новгородцах и варягах-наемниках.

С народом, обществом, по отношению к которому польский, в меньшей степени русский, князь выступал как господин (даже суд, в отличие от Скандинавии, и в Польше, и на Руси был только княжеский), проводилась политика заигрывания как бы через голову дружины. Однако из контекста даже весьма лояльного к Болеславу Анонима Галла ясно, что жалобы крестьян на «чиновников» князя могли закончиться хуже для них, а «благотворительность» Владимира Святого распространялась в основном на столичную чернь, которую всегда и всюду подкармливало любое правительство. Есть, впрочем, два существенных отличия: одно — формально-стадиальное, второе — типологическое. Владимир и Ярослав (а до них Святослав, но по иным причинам) прекратили ежегодный объезд своих владений, управляя через сыновей и посадников. «Путешествия» же Болеслава по стране были важным элементом управления и общения с народом.