Действительно, об этом можно говорить, сопоставляя русские летописные сказания с «египетскими, греческими, персидскими, монгольскими». Но уже с также упомянутыми Фоминым «западноевропейскими» источниками вопрос сложнее. Сюда по большому счету входят и западнославянские (чешские и польские) сказания X-XII вв., записанные католическими монахами на латинском языке. А говорить об отсутствии связей между творчеством Нестора, Козьмы Пражского и Галла Анонима, живших практически одновременно и во взаимосвязанных, в том числе культурно, странах, вряд ли приходится: совпадения здесь явно не случайны, а взаимообусловлены. Что же касается связей Руси и Скандинавии, то они являлись не просто более тесными, а реализовывались практически в рамках единого культурного пространства, особенно в конце X — середине XI в., когда, собственно, и закладывались основы многих летописных сюжетов. Русская дружина была интернациональна в своей основе (славяно-скандинаво-финно-угро-пруссо-тюрко-иранская). То есть можно говорить о феномене внутренне этнически толерантной «дружинной культуры», синкретичной в своей основе. Взаимовыработка и переход сюжетов и образов из этой культуры в эпос и славян, и скандинавов, появление там единых прототипов образов — явление как раз вполне естественное.

Беседы же с «норвежскими конунгами и скальдами за столом Ярослава» — также не повод для непонятной иронии, а просто исторический факт. Вспомним ярлов Эймунда и Рагнвальда (и его сына Эйлива), принцессу Ингигерд, конунга — скальда Харальда Хардрада. А также и конунгов Магнуса, Олава Святого и Олава Трюггвасона.