С этими же субъективными целями, но объективно в интересах всего государства и общества, с помощью механизмов различного типа (военно-объединительных, сакральных, «родственных», возможно — семейно-брачных («женских»), реформаторско-правовых, демографическо-интеграционных) завершает консолидацию суборганизмов разного типа и уровня в рамках уже почти унитарного государства Владимир Святославич. Хотя сами объединительные мероприятия проходили в рамках и посредством «дружинной» по форме государственности (что было дополнительно стимулировано временно возросшим значением военно-оборонительного фактора), их результат имел уже все признаки «раннего государства»: смена племенного деления территориальным, принятие мировой религии, изменение статуса великого князя и, возможно, его титула («каган», «цесарь», «единодержец»), переход в его руки судебной власти вплоть до права смертной казни (но без кодификации). Эти сущностные изменения сопровождались характерными именно для «ранней» по этапу государственности внешними признаками: строительство «градов», пограничных линий, монументальное строительство, поощрение грамотности. Несмотря на начало масштабных мероприятий по унификации этнополитического состава, это государство обладало и таким, хотя «вторичным», неуниверсальным, но все же одним из признаков «раннего» этапа, как полиэтничность. Налицо также постепенное возрастание «многофракционности» правящего слоя Руси, максимально унифицированного в основном до рамок дружины при Святославе, Ярополке и отчасти — Владимире. При последнем из них в принятии важнейших решений принципиального характера («выбор веры», правовая реформа) участвуют не только «бояре», но представители городского самоуправления, «старцы градские» (институт которых берет начало еще на этапе отдельных вождеств).

Характерная отличительная черта древнерусского политогенеза Характерная отличительная черта древнерусского политогенеза этого периода — отсутствие ярко выраженных конфликтов между «государством» и «обществом», которые имели место, например, в таких государствах Средне- европейской модели, как Польша и Венгрия XI в. , Северной (Скандинаво-балтийской), особенно в Норвегии конца X — начала XI в. и второй половины XII — начала XIII в. и в Ободритской (Вендской) державе Готшалка в середине XI в. Точнее, конфликты были, но они происходили внутри слоя, так или иначе к управлению и власти причастного, даже в рамках самого правящего рода. В этом плане Русь гораздо ближе «классической» стране Среднеевропейской модели — Чехии (в Польше и Венгрии все же сильно ощущалось влияние аристократических и феодально-иерархических импульсов, идущих из Германии) и наиболее среди стран Северной модели — Дании. Как мы пытались показать, это было результатом не только, возможно, действия схожих внутренних и внешних (военно-оборонительные и объединительные механизмы) факторов, но и прямых контактов и заимствований в области политической культуры. Есть определенное сходство и с Болгарией, которая гораздо раньше Руси должна была решать те же задачи ликвидации «двухуровневости» и ее последствий и стояла перед выбором линии дальнейшего государственного развития, политической и религиозной культуры. И, как и Русь, взяла за образец идеал, к которому нужно стремиться, — византийскую модель, относящуюся, безусловно, хотя и к «неклассической», но все же форме чи- новничье-бюрократической государственности. От «восточной деспотии» последнюю отличают не столько государственные структуры, сколько их социальная база, вопросы собственности на землю и отношения по линии государство-общество (то, что в правоведении получило название «политический режим»).