Образ змея, как, впрочем, и коня, не связан в этих «Песнях», в отличие от «Саги об Олаве», с кораблями. Зато щит перемещается с горной вершины в «Саге» и врат Царьграда в «Сказании об Олеге» на корабельную мачту: «вздернув на мачту щит червленый

с каймой золотою». Последние два мотива ближе друг к другу, чем к первому: Царьград был взят все же с помощью кораблей.

В итоге мы имеем трансформированные, конечно, но не в большей степени, чем в былинах, мотивы, взятые из «Сказания о Вещем Олеге» и более близкие к литературно-эпическому обрамлению героев былины о Волхе182 и повествованию о Всеславе, чем к «Саге об Олаве Трюггвасоне».

Мотив смерти Хельги в результате мести за родственников, убитых им, напоминает причину (в летописном изложении) гибели Олега Святославича Древлянского, павшего жертвой мести воеводы Ярополка Свенельда за сына Люта. С учетом того, что Олег (Хельги) Вещий мог быть эпическим героем не только (кстати, и не столько) славян, но и скандинавов, нельзя исключить того, что он послужил первоначальным прототипом (в версии устной легенды или летописного «Сказания») героя «Песен о Хельги». Уже по чисто антропонимическим причинам им не мог быть, во всяком случае напрямую, помимо «посредничества» Олега, Олав Трюггвасон. Что же касается взаимоотношений «Песен», былин и повести о Всеславе — то здесь, скорее, вероятно самостоятельное развитие от общего источника — легенды и «Сказания» о Вещем Олеге. Впрочем, Всеслав Полоцкий — герой даже исторически более поздний, и сложение легенд о нем — результат каких-то иных причин. В былине же о Волхе «Олегов пласт» — лишь один из многих.

Причина же реинкарнации героев с одним именем и «должностью» в «Песнях», возможно, кроется в некоторой хронологической и географической отстраненности их прототипов от времени и места создания «Песен».