С учетом достаточно вероятного влияния на первую из них римско-католической, отчасти иудео-хазарской, возможно, болгарской и славяносреднеевропейской («дружинной») политико-идеологических доктрин для альтернативной остаются либо ортодоксально-византийская, либо, что более вероятно, скандинаворусская.

Рассмотрим факты, т.е. в данном случае достоверно уходящие корнями в этот период (30-40-е годы XI в.) литературно-эпические иностранные произведения (саги об Олаве, сыне Трюггва, и Олаве Святом, а также повествования самого Харальда Гардрада и его соратников об их пребывании в Византии) в сравнении с легендами об Олеге Вещем, Ольге (у Илариона отсутствующими) и Владимире Святом. При этом учитываются вторичные эпические сказания «Старшей Эдды» и былин, возможное влияние Болгарии.

Во-первых, по «Саге», Олав Трюггвасон, уехав из Руси, называл себя «Оли из Гардарики», что позволяет предположить, что его «русское» имя по созвучию (а не смыслу) могло быть именно Олег (к которому «Олав» ближе, чем Хельги). В случае «возврата» легенды на Русь при Олаве Святом, Магнусе Добром или Гаральде Суровом, чье довольно длительное пребывание при дворе Ярослава и Ингигерд зафиксировано источниками, это прозвище Олава могло утвердиться здесь в окончательном варианте, соотнесенное с реальным воеводой Игоря (или новгородским и ладожским князем — не Рюриковичем) по имени Хельги. В итоге последний оказался не столько реальным персонажем, сколько литературно-эпическим обрамлением Олава Трюггвасона. Тем более что оба были скандинавами и служили русским князьям, только Хельги — Игорю, а Олав — Владимиру.

Текстологические, не столько сюжетные, сколько метафорические, параллели «Саги об Олаве, сыне Трюггви» и «Сказания о Вещем Олеге» достаточно очевидны, хотя и не являются буквальными.