Обратная ситуация складывается с реальным или гипотетическим использованием в некоторых случаях библейских стереотипов описания. Кроме того, нельзя исключать (хоть нельзя и обвинять без конкретных веских оснований) возможную сознательную тенденциозность древнерусского летописания как составной части раннесредневековой славянской исторической мысли, не раз в этом грехе замеченной.

О событиях ранней русской истории повествуют в основном поздние западнославянские историки, в частности Ян Длугош (XV в.), один из первых создателей поляно-русской концепции. Однако даже с учетом того, что он, возможно, основывался на не дошедших до нас русских летописях, созданы они были позднее ПВЛ.

Болгарская литература, при всем ее признаваемом влиянии на древнерусскую, не содержит в немногих сохранившихся или реконструируемых фрагментах никаких данных о потестарно-политических структурах и процессах Восточной Европы IX-X вв.

Наоборот, специально последним посвящена не одна глава труда Константина Багрянородного «Об управлении империей». Характер работы (секретная инструкция сыну-наследнику престола) и ее одновременность описываемым реалиям делают ее, пожалуй, самым ценным и достоверным письменным источником по ранним этапам древнерусской государственности. Пост автора и фиксируемые источниками тесные торговые, военные и политические контакты Византии и Руси с большой долей вероятности заставляют отвергнуть предположение о недостатке информации и информаторов.